Контр-адмирал Козакевич, заложив руки за спину, стоял у окна кабинета. Он задумчиво смотрел на Амур. По реке проплывали последние серо-грязные льдины. Весна в этом году наступала ранняя, с юга дули теплые ветры, с чистого июньского неба пригревало солнце.

Но контр-адмирал не радовался теплу. Вчерашняя почта ничего нового из Иркутска и Петербурга не принесла. После нападения пиратов с шхуны «Орегон» на эвенкийское стойбище он трижды писал и генерал-губернатору Сибири, и в столицу о необходимости усиления охраны восточного побережья. Козакевич просил прислать несколько сторожевых судов для борьбы с браконьерами. Петербург молчал.

Козакевич пригладил коротенькую, но густую, плотную и черную, как у цыгана, бородку. Светлые, немного навыкате глаза скользнули взглядом по раскисшей улице, задержались на двух прохожих, которые с трудом перебирались через грязь.

Контр-адмирал недовольно поморщился. В прохожих он безошибочно признал приезжих. Опять какие-нибудь авантюристы, искатели легкой наживы. Весной они каждый год прибывали сюда, чуть ли не со всех концов света. Контр-адмирал встречал их сурово, не жаловал, а бывали случаи — сразу же высылал.

Вон по дороге под охраной двух солдат идет, понурив голову, низкорослый широкоплечий человек в меховой куртке и пушистой пыжиковой шапке. Ноги в теплых расшитых торбасах разъезжаются по грязи. Голова человека опущена. Лица его не видно, но знает Козакевич, что оно искажено злобой, ненавистью, бессильным бешенством. Иркутский купчишка Сыркин самовольно ездил по стойбищам эвенков под видом царского гонца и со своими молодчиками собирал пушнину. Если туземцы не давались на уговоры, брал силой, насильничал. А сколько таких оказий. Ох-ох…