На первом этаже нашего дома помещался продовольственный магазин. Каждое утро задолго до открытия возле него собиралась большая очередь. Она тянулась по тротуару, а хвост её загибался во двор. Стояли в очереди подростки, женщины, старики, одетые в поношенные пальто, в потертые латаные ватники.

Люди ждали часами, ежась на холодном осеннем ветру, прикрываясь от дождя кто зонтиками, кто клеенкой, кто куском брезента. Старики приносили с собой стулья и табуретки.

Проходя мимо очереди, я каждый раз испытывал чувство вины перед этими людьми, старался поскорей миновать их, озябших, усталых, голодных. Мне было стыдно перед ними за то, что я одет в теплую, сшитую по фигуре шинель, что на голове у меня щегольская фуражка с золотой эмблемой, а на ногах — крепкие, до блеска начищенные ботинки.

Мне казалось, что эти люди думают приблизительно так: мы отдали всё, чтобы одеть и накормить тебя, нашего защитника. Мы стоим тут в рваных ботах, в чиненых-перечиненных сапогах, а ты, здоровый, сильный и молодой, красуешься на улицах в нарядной морской форме, вместо того чтобы воевать с врагом.

Здесь стояли жены фронтовиков, отцы и матери, потерявшие на фронте своих сыновей. Стояли дети, оставшиеся сиротами. Какое чувство могли испытывать они при виде меня?

Хотелось сказать им: товарищи, не думайте обо мне плохо! Я воевал три года, дважды был ранен. И здесь, в тылу, оказался не по своему желанию!

Жена заметила перемену в моем настроении. Как-то вечером, когда дочка уже спала, Татьяна спросила напрямик:

— Ты намерен уехать?

Ей нелегко было говорить об этом. Если я уеду, значит, опять начнется томительное, напряженное ожидание, опять каждый вечер будет она с нетерпением и страхом заглядывать в почтовый ящик. Что в нём? Письмо? Или (прочь эту мысль!) извещение на казенном бланке…