И лорд Мелвилл (человек, знающий цену тайной разведке — превосходный Первый лорд) и сэр Джозеф были очень привязаны к доктору Мэтьюрину, их советнику по испанским, и в особенности каталонским делам — агенту совершенно необычному, бескорыстному, храброму, усердному, в высшей степени надежному и квалифицированному, никогда не требовавшему вознаграждения за свои услуги. И какие услуги! Именно он добыл сведения, позволившие им нанести такой сокрушительный удар. Сэр Джозеф и лорд Мелвилл изобрели эти временные полномочия как средство вознаградить его, причем за счет врага, и вот его имя во всеуслышание называется на публике — и даже не на сравнительно закрытом совещании департамента, а в гораздо более пестром собрании, — в прямой связи с делами шефа морской разведки. Это не лезло ни в какие ворота.

Расчет на благоразумие этих моряков, в представлении которых единственной формой борьбы с таким хитрым врагом, как Бонапарт, было побить его на море, не лез ни в какие ворота. Уж не говоря о гражданских, этих болтливых политиканах, не приближавшихся к опасности ближе, чем до скал Дувра, откуда они через подзорную трубу наблюдают за двухсоттысячной армией Наполеона, расквартированной на той стороне пролива. Сэр Джозеф оглядел лица за столом, они багровели по мере того, как разговор зашел о юридических сторонах насильственной вербовки и действиях вербовщиков с кораблей — адмиралы орали друг на друга так, что слышно было на весь Уайтхолл, а Первый лорд, похоже, не в силах был контролировать ситуацию. Сэр Джозеф несколько успокоился — может, прокол останется незамеченным. «Но однако, — подумал он, иллюстрируя в блокноте метаморфозы адмирала: яйцо, кокон, куколка, и, наконец, взрослая особь, — что я скажу ему при встрече? Как я смогу посмотреть ему в глаза?»