Проход вел к капитанской каюте, мало чем отличавшейся от подобных кают на других торговых суднах. В боковых отсеках, выдававшихся за наружную обшивку обоих бортов, располагались друг за другом отделенные от прохода занавесками койки — по две с каждой стороны, — освещавшиеся крошечными иллюминаторами. Под пятью кормовыми окнами, параллельно ахтерштевню, стоял обитый толстым сукном топчан, по обе стороны от него — ряд невысоких, всего до нижнего края кормовых окон, шкафов. Еще два шкафа, но уже высоких, достававших до самой переборки, виднелись по обе стороны от двери. Возле топчана стоял стол, прибитый к покрытому ковром полу железными скобами. Единственную подвижную мебель составляли три кресла с клешнеобразными ножками, расположившиеся полукругом у стола, над которым раскачивался, описывая самые замысловатые фигуры, подвешенный на цепях к переборке окованный железом фонарь.

Некоторое время Карфангер, словно завороженный, не отрывал взгляд от этого маятника, затем энергично встряхнул головой.

«Чепуха, — подумалось ему, — фонарь неподвижен, неподвижен как и Солнце. Зато все остальное находится в беспрестанном движении — звезды. Луна и Земля. Ветер и волны движут корабль, раскачивают его, в то время как фонарь… Еще недавно он светил в Гамбурге, теперь вот приплыл вместе с судном сюда, сам оставаясь неподвижным… неподвижным ли?» Карфангер провел ладонью по лбу, словно стирая эту мысль из памяти. Как был, в тяжелых сапогах и задубевшем от сырости плаще, он рухнул в одно из кресел с ножками-клешнями у стола, заваленного книгами, морскими картами и всевозможными измерительными инструментами. В огромном количестве книг и заключалось, собственно, единственное отличие этой капитанской каюты от ей подобных: стопы книг на немецком, голландском, английском и французском языках громоздились и на маленьких шкафах, чуть ли не до половины закрывая кормовые окна. Конечно, капитан «Мерсвина» отдавал Богово Богу, однако в повседневной жизни и труде предпочитал руководствоваться не только мудростью Писания.