Бедные братья! Они-то думали, что вырвут свою сестрицу из объятий коварного ужа и останется она с ребятишками в родном краю, в отчем доме, окруженная любовью близких... Нет чтобы прислушаться к словам сестры - ведь говорила им Ель: души в ней не чает уж, и ей с ним хорошо... Слушали братья и знай головами недоверчиво покачивали: околдовал ее уж, опутал своими чарами, и не ведает бедняжка, что творит...

Вот почему те самые братья, что так сильно тосковали по ней и так рады были видеть ее, нанесли Жильвинасу смертельный удар.

Разве не жалко их после этого? Бродят теперь небось по двору понуро в своих заскорузлых кожухах и чешую-то из бород вычесать забыли... Неужто знают они, нутром чуют, что натворили-наделали?

Но кто же тот лиходей, тот изверг, что сердце твое золотое, Жильвинас, в змеиное тело упрятал?! Только б имя его узнать, будь он проклят! Неужто не найдется никого, кто вот так же и его бы сгубил?!

Полюбился птахам стройный, нежнолистый Ясень. И он отвечал им взаимностью - радостно протягивал навстречу свои тонкие ветки и стоял, боясь шелохнуться и чувствуя, как от сладостно-щемящей тоски в нем начинают бродить соки.

Живя в гостях у дядьев, Ясень часто выбегал во двор и, завидя стайку птиц, застывал с протянутой рукой, держа на ладони крошки хлеба. Мальчик терпеливо ждал, не осмелится ли хотя бы отчаянный воробьишка опуститься ему на ладонь. Да только разве птиц проведешь? Неспроста ведь в конопле и хлебах торчит пугало, точь-в-точь похожее на коварного человека...

Однако, пробудившись от зимнего сна, Ясень по-иному стал думать о прошлом, другими всплыли в его памяти дядюшкины семьи, их мед, а потом и розги... Даже той жуткой, кровавой пены, казалось, не было вовсе, а она явилась ему в далеком, полузабытом сне. На его ветвях весело щебетали, свистели, тиленькали вернувшиеся из дальних краев птахи. Ясень совсем захмелел от их пения, а пичуги полетели дальше. И тут он заметил, что маленькая золотистая иволга решила устроиться в его ветвях на все лето. Выбрав ветки погуще, она неторопливо, пушинка к пушинке, вила себе в этой зеленеющей пригоршне гнездышко, а по вечерам умоляла звонким голоском: "Боже, пи-ить! дай Ясеню попи-ить!.."