И когда однажды в самом деле прошел сильный ливень, Ясень, к своему великому удивлению, зацвел душистыми и золотистыми, как та иволга, соцветиями.

Никогда прежде не был он так счастлив! Сердце его, которое справедливее было бы назвать сейчас сердцевиной, преисполнилось нежности и любви к этим беззащитным птенчикам, так доверчиво съежившимся у него в пригоршне, к пчелкам и бабочкам, собирающим нектар с его цветов, и даже к беззастенчивому хмелю, что так ловко обвил кольцами его ствол, карабкаясь к солнцу.

Никогда раньше не делал Ясень столько добра, никогда не чувствовал, как он нужен другим, - разве от одного этого не зацветешь, не почувствуешь всю полноту счастья!

И вот однажды опустилась на дерево сорока-белобока - и ну трещать, ну всех стращать: "Разлетайтесь, разбегайтесь, сторонитесь, хоронитесь, да побыстрее-поживее!.." Хвостом качнула и упорхнула.

Притихли деревья, смолкли птахи - в слух обратились. Промчались в страхе две косули, и Ясень увидел, что к нему приближается человек с топором на плече. То ли оглобля ему понадобилась, то ли журавль новый для колодца, а только прошел мужик мимо высоких разлапистых сосен, кряжистой темноствольной ольхи, миновал курчавые березки и остановился, подыскивая взглядом деревца постройнее да помоложе вроде Ясеня и остальных детей Ели...

И тут, - может, оттого, что не утратил до конца Ясень человеческие свойства, или потому, что уж слишком нравилось ему жить на белом свете, - испугалось деревце, что больно ладное оно да пригожее, и стало от страха ежиться да корежиться, дугой гнуться, чтоб человеку не приглянуться. Только бы человек со своим страшным топором мимо прошел, его не нашел...