И снова Ясень разволновался, снова всполошился. Что придумать, как ветки свои спасти? Вон человек свалил к ногам Ели обрубленные кроны Осины и Дуба, а глупая старуха и не видит.

Ах, кабы мог Ясень сказать: "Возьми их с собой, да и ступай домой..." Только не может он ни словечка вымолвить, ни выпрямиться. А что, если в чащу поскорее податься? Сбежать ото всех в леса непроходимые, в топи непролазные! Схорониться от старухи этой и от матери своей Ели, от позора своего спрятаться!.. Уйти ото всех, забыть про все!..

Ясень и сам не заметил, как едва не вырвал из земли свои корни. Те, что потоньше, сразу оборвались, а толстые ползут-извиваются, за деревья цепляются, тащат за собой сгорбившийся от страха ствол в глубь рощи.

Давным-давно отцепился от дерева бедняга хмель, не почувствовал Ясень, как обломились и попадали на землю его ветки, - зато все легче становилось уходить от надвигающейся беды.

Но это был уже не Ясень...

Погруженная в свои думы женщина так и не увидела из-за огромной вязанки хвороста странной вещи - как красавец ясень, еще недавно шумевший пышной листвой, превратился от страха в гада ползучего, что притаился, извиваясь, в зарослях вереска.

А вечером, когда село солнце, приполз к груде веток, что нарубил с Дуба и Осины дровосек, саженный уж и свернулся кольцом на ночлег.

Осталась Ель стоять одна-одинешенька. Целую ночь напролет проплакала она горючими слезами - терпко запахло в лесу еловой смолой, но уж, устроившийся в безопасности у ног матери, ни разу не проснулся.

1974