– А я, – насупив брови, вступил Амос Кондратьевич, – от верных людей наслышан, хлопочет господин Бак новое позволение – рубить мезенскую да онежскую корабельщину противу прежнего не в пример больше.

– Что ж, – басовито рявкнул Афанасий Юшков, – начисто сведет купчишка Бак ближний строевой лес. А доведется нам лодейку шить, так и тесины худой не сыщешь.

– Правду говоришь, Афанасий, – вымолвил Фотий Ножкин, старательно водивший пальцем по гладкой столешнице. – Да ежели такие дела, так не только детям али внукам нашим, а нам, грешным, не на чем будет в море выйти.

– Обсказать бы про то лесорубам, – пробасил лысый, с огромным синим носом кормщик Чиракин. – В онежских лесах много устьянских мореходов лес валит, да и сумских посадских немало. Всех-то не мене сорока артелей наберется.

– Да уж обсказал я, как есть все обсказал, – снова услышали кормщики тенорок старика Ченцова. – Ребята и топоры было побросали… Купец Еремей Окладников, будь он неладен, на те поры случится, в Каргополь по делам гнал… Ребята его обступили, так и так, говорят, не хотим свой лес англичанам отдавать, самим сгодится. Дак что Окладников содеял, господа кормщики, – вынес складень из саней да на иконе пресвятые богородицы поклялся: в Кронштадт, дескать, лес идет, императорские корабли строить. Известно, супротив святой иконы не пойдешь, – понизил голос старик, – а только… врал все Окладников. Ну, а далее вызнал Еремей Панфилыч, от кого слух, и наклал мне собственной ручкой по шеям, – с обидой закончил Ченцов.

Кормщики, пряча улыбки в бородах, переглянулись. Последние слова старика носошника развеселили их.

– Ха-ха-ха, – не выдержал смешливый Яков Чиракин. – Собственной ручкой, говоришь, Окладников ощастливил? Ха-ха-ха! Прости, Егор Петрович, согрешил,

– утирая слезы, говорил он старому носошнику… – А господин Бак хитер, самому неспособно с мужиками разговоры вести, дак он Еремею Окладникову подряд на вырубку онежских лесов подсунул.