Это была стряпуха Корниловых, давняя подружка Лопатиной. Отряхнув снег с белых узорчатых валенок, гостья с таинственным видом подошла к Аграфене Петровне, расцеловалась. Зорким оком окинув кухню, она сразу поняла – хозяйка разбогатела.

– Дочка дома ли?

– Дома, спит, поди.

–Тес, – зашипела Ефросинья, – тайное хочу сказать, по дружбе, мать моя, упредить.

– Тайное? – Аграфена Петровна всполошилась. – Говори, Ефросиньюшка.

Кухарка, притянув голову приятельницы, зашептала в самое ухо.

– Твоя-то Наташка к нашему хозяину Амосу Кондратьевичу прибегала, плакала. Говорила: ты ее, мать моя, сильем за купца Окладникова выдаешь.

– Ах, проклятая девка!

– Тес, – опять зашипела Ефросинья, – молчи, услышит Наталья – не миновать беды.

– Сказывай дале.

– Христом богом девка твоя кормщиков мезенских просила с собой ее взять. Хочу-де в Слободу, слово Ванюшке Химкову дала. Кормщики через два дня в обрат едут.

– Берут ее кормщики?

– Берут, посулились.

– Что же делать?

Аграфена Петровна, схватив платок, бросилась к дверям. Ефросинья поймала ее за подол.

– Ну и горяча ты, мать моя, поспешишь, дак ведь людей насмешишь. Видать, крепко девка задумала, от своего не отступит. Откройся мне, Аграфенушка, поведай, как и что. Вместе подумаем, авось и толк будет.

Приятельницы долго шептались, ахали и охали.

– Ну, мать моя, дело стоящее. В таком разе и словом поступиться можно. Грехи наши, ах, грехи, все послаще да получше хотим… Пожертвуй на бедность, Аграфенушка, я помогу, уж такое тебе посоветую.

Аграфена Петровна, развязав уголок цветного платка, достала золотой десятирублевик.

– Бери, Ефросиньюшка, Еремей Панфилыч одарил. А как дело сделаем, будь в надеже, не забуду.

Спрятав деньги, кухарка снова что-то зашептала на ухо Лопатиной.

Аграфена Петровна время от времени кивала согласно головой.

– Ну, кажись, все обговорили, – поднялась гостья. – Наталье ни слова – это перво-наперво. Время не теряй – завтра все свершить надо.