– Еремей Панфилыч рты позатыкает.

Наталья опустилась на скамью. Долго, шевеля губами, смотрела она на почерневшую от времени икону. Вытерев глаза уголком платочка, девушка твердо сказала матери:

– Не согласна я, мамынька, даже слов ваших слушать. Я Ивану Химкову обещание дала – за него и взамуж пойду.

– Супротив материнского слова не пойдешь, – рассвирепела старуха, – у меня разговор короткий, как скажу, так и будет.

В смятении Наталья поднялась к себе в горенку и в чем была, не раздеваясь, бросилась на постель. Дотемна лежала она, не шевельнувшись, с открытыми, ничего не видящими глазами. Словно сквозь сон слышала девушка, как возилась в кухне Аграфена Петровна: топила печь, ставила тесто, переставляла горшки… Потом зазвонили в церкви, внизу затихло.

Старуха нарядилась в праздничное платье, напялила шубу, повязала платок.

– Наталья, – громко позвала она, – я в церкву иду, замкнись!

Голос матери заставил очнуться девушку. Когда хлопнула дверь и затихли скрипучие на морозе шаги, Наталья быстро собралась и выбежала на улицу. Возвратилась домой она радостная, довольная и сразу же улеглась спать.

Аграфена Петровна долго стучала у дверей.

– Ты что, оглохла, что ли? – войдя в дом, набросилась она на дочь. – Чуть дверь не сломала стучавши. Мороз-то не свой брат.

– Заспала, прости, мамынька, – смиренно оправдывалась девушка, притворно зевая и будто со сна протирая глаза.

– Ну, иди, с петухами, дура, в кровать завалилась, иди досыпай. Других-то насильно в такую рань не уложишь, – ворчала мать.

Скинув шубу, Аграфена Петровна принялась прятать подарки Окладникова, заглядывая в каждый кулечек, разворачивая каждый сверток.

В дверь постучали.

«Кого это бог не впору несет?» – подумала она, торопливо набросив скатерку на большой окорок.

– Ефросиньюшка, ах, боже мой, вот уж кого сегодня не ждала! – затараторила она, притворясь обрадованной. – Входи, входи, милая.