– Деньги надобны. Ежели к завтрему англичанину Баку долг не представлю – разор, долговой ямой купчишка грозит.
– Неужто так! А сколь должон?
– Пять тысяч, Еремей Панфилыч, – со вздохом ответил старик.
Всей душой ненавидел Окладников иноземцев. На его глазах разорялась архангельское старозаветное купечество, уступая свое место и капиталы пришельцам. Задумался он: «Деньги большие, однако и человек надежный. Не дам аглицкому купчишке своего, природного купца разорить. Ежели друг другу не подможем, дак они нас по одному всех в трубу пустят».
Но вдруг новая мысль осенила хозяина.
– Дам, выручу, Захар Силыч, – круто повернулся к гостю купец, – однако и ты просьбишку уважь. – Купец налил себе еще чарку и жадно выпил.
– Спасибо, благодетель ты наш, – полез целоваться старик, – уважу, как есть уважу. Ежели надоть, последнюю рубаху для тебя скину.
– На Василисе женись… старуха-то померла у тебя?
Лицо Захара Силыча вытянулось. Он растерянно заморгал глазами.
– Еремей Панфилыч, ты что, – шепотом спросил он, – в своем ли уме? Старик уж я, семьдесят годков о рождестве стукнуло… Не могу. – Хмель как рукой сняло. Побледнев еще больше, Захар Силыч поднялся из-за стола.
– Твое дело… А только подумай, – угрюмо сказал Окладников. – Да ты посмотри девку-то, малина! На старости лет вот как утешит… Василиса, – позвал он. Потупив глаза, вошла в горницу Василиса и стала у дверей.
– Смотри, краля какая, – прищурился купец, – тиха, скоропослушна, другой такой в городе не сыщешь. Нут-ко, нут-ко, подь ближе.
Старик Лушников кинул быстрый взгляд на девицу и отвернулся.
– Не, не могу, от дочерей стыд, своих ведь невест дома четверо. Срам, срам, Еремей Панфилыч. На людях как покажусь…
Василиса старалась вникнуть в слова, понять, о чем идет речь. Не поднимая голову, нехотя она сделала несколько шагов. Ноздри ее тонкого носа раздувались. Бурно вздымалась грудь.
– Чего морду воротишь? – занозисто крикнул старику Еремей Панфилыч. – Пятьсот рублей за нее графу отдал. Да ты лучше смотри. Василиса, скинь одежу-то, пусть жених как след товар смотрит… рубаху оставь. Иди, иди! – строго прикрикнул он.