– Еремей Панфилыч, негоже мне… срамно… – Василиса заплакала. – Пожалей, милости прошу.

– Ну, – перекосив рот, топнул ногой Окладников, – смотри! В момент чтобы.

– Он приподнялся и сжал кулаки.

Зарыдав, Василиса выбежала из горницы.

– По-хренцюзки лопочет девка, – сказал Окладников, тяжело опустившись на лавку, – на музыке играет. – Он кивнул на новенькие клавикорды. – А бабу завсегда в страхе держать надобно, – словно оправдываясь, добавил он.

– На што нам, Еремей Панфилыч, хренцюзкий, только бога гневить, – с отчаянием ответил старик. – Нет, не можно мне, и жить осталось…

– Деньги-то у меня, – повел нахмуренной бровью Окладников. – А почему пекусь – девку жалею, ласковая она, скромная. Да я жениться задумал, а ежели жена в доме – ключнице невместно. Вот что, Захар Силыч, – он стукнул волосатым кулаком о стол, – в приданое за девкой деньги даю. И чтоб завтра свадьба. Ну, как ты меня понимаешь? Каков я человек есть?

Старик Лушников опешил и, выпучив глаза, молча стал теребить седенькую бороденку. – Эх, Еремей Панфилыч, – сморгнув слезу, сказал он, – позоришь ты мои седины. Ежели б не разор, да разве я на такое дело… Души у тебя нет. – Старик с укоризной посмотрел на Окладникова.

Заметив, что брови купца свирепо нахмурились, он поднялся, кланяясь на иконы, несколько раз истово осенил себя двоеперстным крестом.

– Согласен, – тихо, почти шепотом, произнес он, повернувшись к Окладникову.

– Давно бы так. – Купец опрокинул новую чару. Поперхнувшись и залив бороду водкой, он нюхнул кусочек черного хлеба. – Чтоб завтра свадьба, слышишь?

– Еремушка, зачем? – услышали купцы испуганный дрожащий голос. Василиса стояла босая, в одной сорочке. На щеках непросохшие ручейки слез. – Три года с тобой как жена с мужем жили, не губи, смилуйся.