– Ну-к что ж, одно помни, – посуровев, сказал Степан, – доколе жив человек, должна в нем надея жить. Другим чем пособить не можешь – надею у людей не губи.

Он повернулся и шагнул к мужикам. Сильный порыв ветра сбил его с ног.

– Врешь, не умрешь, – сказал он себе, поднимаясь, – не умрешь, Степан. Раз хочешь жить, не умрешь… Что, мужики, пригорюнились? – очищая лицо и бороду от налипшего снега, сказал он. – На всякую беду страха не наберешься. Ну-к что ж, юровщик наказал спать валиться. Рядком по два ложись, один другому ноги в малицу для сугрева. Главное, не робь, – подбадривал он.

Не стихая, целые сутки дул штормовой ветер. Сутки продолжалось величественное шествие морских льдов в океан. Но вот стихло – унялась пурга, сквозь тучи проглянуло солнце.

Как ни присматривались зверобои на все четыре стороны – вокруг один измельченный лед. Куда делись огромные ледяные поля, покрытые искрящимся на солнце снегом! Мелкий тертый лед, всплывшие разломанные подсовы

Округлая льдина, служившая убежищем зверобоям, была небольшая, поперек едва двадцать сажен. После многих сжатий она, словно гривой, обросла ледяным валом высотой в рост человека, превратившись в подобие котла.

Тоскливо было на душе мореходов. Голодные желудки ни минуты не давали покоя. Люди берегли каждую крошку хлеба – впереди маячила страшная голодная смерть.

Крикнув Степана и старшего сына, Алексей Евстигнеевич перебрался через ледяной забор на смерзшееся крошево. Поковырявшись в ледяных завалах, мореходы нашли тушу зверя, погибшего в тот памятный день.

– Бревнышка бы, щепочек, – с тоской говорил Степан, волоча на льдину промерзшую утельгу, – огонек бы развести, мяска нажарить, все бы лучше.

Через два дня, когда все было съедено до последней крошки и дальше терпеть голод было невмочь, Алексей разрубил пополам звериную тушу. Половину он разделил на двадцать восемь частей и роздал всем поровну. Остальное мясо и жир припрятал.

– Погань, – с отвращением жуя, сказал Евтроп Лысунов, молодой семейный мужик, – жую вот, а как сглотну, не ведаю.