Утром Егор Попов, зверобой из артели Зубова, лишился разума: порывался куда-то идти, бранился, сквернословил, бросался в полынью. Его схватили и снова уложили на место. Ночью Алексей Евстигнеевич, спавший с Андрюхои, спрятав ноги в его малицу, проснулся от истошного вопля. Егор Попов, рыча, брызгая слюной, колол пикой молодого парня Петруху Белькова. Химков бросился к обезумевшему мужику и схватил его за руки. Попов кусался, хрипел, плакал. На помощь Алексею Евстигнеевичу подоспел Степан и старший сын Ваня.

– Посторонитесь, доброчестивые люди! – Василий Зубов в саване, с венком на голове и с топором, пошатываясь, подошел к Егору. – Не даст он нам замереть спокойно, – лязгая зобами от холода, сказал старик, – порешу его. – Он поднял топор.

– Крест на вороту есть у тебя, а? – кинулся к Зубову Алексей Евстигнеевич. – Ваня, Степан, держи!..

– За такие дела, не говоря худого слова, да в рожу, – отбирая топор у старика, пробасил Степан. – Ишь праведник – покойником нарядился!

Старик был лыс. Узкая полоска изжелта-белых волос обрамляла голый шишковатый череп. Вместо бороды седой волос торчал кое-где жидкими космами. Синий бугристый нос огурцом повис над губой. Саван, длинная рубаха, смертный венец придавали старику отталкивающий, дурацкий вид.

Собравшиеся мужики с отвращением и ужасом глядели на Василия Зубова.

– Рылом не вышел меня учить, – дрожа всем телом, бормотал Зубов, – юровщи-и-ик, нет таперя твоей власти, кончилась, что похочу, то и сделаю.

– Не моги так говорить, – сжав кулаки, закричали разом зверобои. – Самовольно одежу смертную вздел… не по уставу.