– Юровщику перечить не моги, – шагнул вперед Степан. – Ежели совет хочешь дать, давай учтиво и не спорно. А по морскому обыкновению за такие слова вот что положено. – И Степан поднес кулак к носу Зубова. – Не седые б твои волосья!

– Табашники, погань! – Зубов злобно плюнул и отошел к своему месту. Отбросив малицу, он лег прямо на голый лед. В неудержимом ознобе забилось худое тело.

– Упрямый старик, – сожалея, сказал Химков, – раньше времени на тот свет собрался. Помирать-то не в помирушки играть. – Он вздохнул.

А небо было все такое же ясное, светлое. Короткими днями ярко светило солнце, а по ночам мерцали извечные таинственные звезды. Иногда небо пылало сполохами, переливаясь разноцветными огнями.

В одну из таких ночей молодому мужику Евтропу Лысунову, тому, что жалел на стамухе зверей, стало совсем плохо.

– Алексей Евстигнеевич, подойди, – тихо попросил он.

– Что, Тропа, занемог? – склонившись к больному, участливо говорил Химков. – Ничего, выдюжишь. Берег скоро увидим, там люди.

Лысунов молчал, слушал и блаженно чему-то улыбался.

– И мне, Тропа, тяжело. Сил нет. Ноги не держат, отяжелели, страсть, – пожаловался Химков. – Дак я старик, а тебе…

– Мужики на тебя, как малые дети на матку, глядят, – еще тише ответил Евтроп, – а мне, а я… – он гулко кашлянул, – опух, кровь изо рта сочится, гляди. – Он провел по губам ладонью. – Алексей Евстигнеевич, – вдруг взволновался Евтроп, – прими. – Он сорвал с шеи простой медный крест. – Сыну, Федюнь-ке… благословение мое… Еще Ружников старшой мне за якорь рупь должон… жене пусть отдаст.

Евтроп закрыл глаза и затих.

– Евтропушка, милый, – взял его за руку Алексей, – очнись!

Лысунов открыл на миг глаза, зашевелил губами.

– Шепчет, а что? – Химков наклонился.

– Молитву пролию… ко господу… и тому возвещу… печаль мою.

– По умершему молится, – отшатнулся Алексей, – по себе молитву читает.

Губы перестали шевелиться, затих навеки Евтроп, без жалоб, словно заснул.