– Умереть сегодня – страшно, а когда-нибудь – ничего, – старался разубедить его Степан. – Жизнь надокучила, а к смерти не привыкнешь, не своя сестра… Сломила тебя жизнь, Алеша, – помолчав, сказал он, – жив останешься

– в кормщики не ходи: и лодью и людей сгубишь. – Шарапов вздохнул. – А ведь раньше кремень был – не человек.

– И так тяжко, а тут вши. Живьем скоро съедят, – жаловался юровщик. – Смотри. – Химков вытащил из-под воротника горсть копошащихся паразитов. – Люди из терпенья вышли. Свербит все.

– Ну-к что ж. Была бы голова, а вши будут. Божье творенье, куда денешься,

– расчесывая под малицей грудь, не сдавался Степан, – отпарим в бане.

Прошла еще неделя. Еще отмучились четверо. Остальные лежали в полузабытьи. Мало кто мог двигаться, сделать несколько шагов. Уже не пели погребения над мертвыми, не хватало сил. Были бы морозы – многих бы еще недосчитались зверобои за эти дни. Но, к счастью, пал теплый ветер, отошла погодка. Однако дни стояли пасмурные, серые. Часто налегал туман, моросило.

– Расскажи, Степушка, бывальщину, утешь, милый, – попросил Семен Городков.

– Утешь, Степан, – раздались еще голоса, – не откажи.

– Рассказать разве? – Степан задумался. – Погоди, ребяты, вспомню.

Кто мог, собрались все. Мужики хотели послушать Степана, хоть немного отвлечься, позабыть льды, голод, страдания.

– Ну-к что ж, расскажу вам про слово русского кормщика. Давно это было. Еще дед мой, помню, рассказывал. – Степан откашлялся. – Шел кормщик Устьян Бородатый на промысел, – полилась его негромкая речь. – Встречная вода наносила лед. Тогда Устьяновы кочи тулились у берега. Довелось ему ждать попутную воду у Оленины. Здесь олений пастух бил Устьяну челом, жаловался, что матерый медведь пугает оленей. Устьян говорит: «Самоединушко, некогда нам твоего медведя добывать: вода не ждет. Но иди к медведю сам и скажи ему русской речью: „Русский кормщик повелевает тебе отойти в твой удел. До оленьих участков тебе дела нет“.