– Василий, жарко, отставить, – повернув голову в сторону лакея, отрывисто сказал князь, – зачем здесь… не звал.

Василий Помазкин, закинув голову, вытянулся.

– Батюшка Петр Федорович, дозволь старику слово молвить. – Он с мольбой глядел на князя.

– Что? Говори, говори, – проскрипел наследник, вытаращив глаза. – Что, а?

Наследник не сердился, он по-своему любил преданного слугу Василия Помазкина. Злое лицо князя сделалось будто проще, добрее.

Вынув из-за пазухи плотный белый пакет, бывший гвардеец рухнул на мягкий бухарский ковер.

– Милостивец, родимец наш, возьми. – Старик стукнул об пол головой. – Жалоба матушке императрице.

– Обидели тебя? Кто? – Петр сделал свирепое лицо.

– Ежели б меня, батюшка, – не вставая с колен, ответил Помазкин, – и просить бы не стал. Поморян, мореходов наших, злодеи извести умыслили. Корабельщину без разума рубят, в заморье отправляют, а без леса-то, сам знаешь, батюшка, ни кораблей, ни мореходов… Престолу поруха.

Английский посланник, с невозмутимым видом разглядывавший восковых солдат, расставленных на подступах к игрушечным крепостям, при этих словах насторожился.

– Кто смеет?! – сорвался на визг наследник. – Встань, Василий! – Он, нагнувшись, схватил старика за ворот. – Передам, сегодня передам… Как смеют? – Он вырвал пакет из рук Помазкина и бросил на стол.

Василий поднялся и со слезами благодарности кинулся целовать руки наследнику.

– Петр Федорович, да за это, за такую твою милость мы… – голос старика дрогнул, – я, то есть, жизнь… – Глаза помора затуманились. – Только скажи, все сделаем.

Великого князя тронули искренние, идущие от души слова преданного слуги.

– Сегодня передам, – твердо повторил он. – Сам просить тетушку стану.

Старик снова растянулся на ковре.