Пусть хотя бы в этой истории не будет темных пятен, я хочу пролить свет на Болутву. Это он, в каких-нибудь пять лет превратившийся из Шурки в Александра Ерминигельдовича, оттеснил меня от моего детища, и все благодаря Нине Петровне Авчарниковой, которая была тогда в горкоме на пропаганде и Шурке покровительствовала.

Я думал, что Нина-то Петровна, как женщина, поймет, что нельзя отрывать дитя от родителя.

Да что говорить! Добро бы отторгли вчистую и забыли, отобрали, ну и несите всю полноту ответственности, но когда дело дошло до «жареного петуха», я имею в виду Василия Сергеевича, то меня же вспомнили, меня же подставили…

И все-таки я вернусь в самое начало, не для того, чтобы обогатить повествование новыми подробностями, а лишь для того, чтобы вернуть себя в то легкое состояние крылатой молодости, пережить все еще раз, еще раз переволноваться, испить горькую, но полную чашу той ясной, еще ничем не замутненной жизни, которой, казалось, не будет конца.

Наверное, каждый ученый, когда его озаряет счастливая мысль, испытывает такое же душевное сладострастие, какое довелось мне испытать лишь один раз в жизни.

Стоял январь.

Юбилейный год начал свой отсчет времени.

Пятидесятилетие Октября уже наступало на пятки, готовилось расширенное Постановление ЦК и Совмина по всем праздничным мероприятиям. Победителям юбилейного соцсоревнования будут отданы на вечное хранение памятные доски и знамена, а под знамена и доски будут большие награждения. До нас под большим секретом дошел слух о том, что готовится новый орден, то ли «Аврора», то ли «Революция», большой орден, выше Красного Знамени. Руководство нацеливали на поддержку инициативы и творчества масс. Вот почему, когда под грохот железнодорожного состава по виадуку у меня родилась мысль о встрече Ленина на Финляндском вокзале, сердце буквально замерло и остановилось, чтобы своим предательским трепетом не выдать счастливую тайну.