"Да, да, - сказал себе Хуан, управляясь с устрицей "сен-жак", - но в то же время я вправе думать, что, не раскрой я книжку на мгновение раньше, голос толстяка слился бы с гомоном зала". Теперь, когда толстяк продолжал оживленно беседовать со своей женой, комментируя отрывки из напечатанного русским алфавитом в "Франс-суар", Хуану отнюдь не казалось - как он ни прислушивался, - что голос толстяка заглушает голос его жены или других посетителей. Если Хуан услышал (если ему показалось, что он услышал, если ему было дано услышать, если ему следовало услышать), что толстяк за столиком потребовал "кровавый замок", значит, дыру в звучащем воздухе пробила книжка Мишеля Бютора. Но книгу-то он купил до того, как пришел на угол улицы Вожирар, и, только подойдя к этому углу, почувствовал присутствие графини, вспомнил Марту и Дом с василиском, объединил все это в образе Элен. Если он купил книгу, зная, что покупает ее без надобности и без охоты, но все же купил, потому что двадцать минут спустя книга должна была пробить для него в воздухе дыру, откуда грянет удар, значит, установление какоголибо порядка в этих элементах вряд ли возможно, и это, сказал себе Хуан, допивая третий бокал "сильванера", и было, по сути, самым, так сказать, полезным итогом всего, что с ним произошло: урок, преподанный жизнью, демонстрация того, как в который раз "до" и "после" крошились у него в руках, превращаясь в бесполезную труху дохлых бабочек моли.

О городе будет сказано в свое время (даже поэма имеется, которая либо будет процитирована, либо нет), как и о "моем соседе" мог бы рассказать любой из нас, и он в свою очередь мог рассказать обо мне или о других; выше уже говорилось, что звание "сосед" было зыбким и зависело от мгновенного решения любого из нас, причем никто не мог знать с уверенностью, когда он является или не является "соседом" других присутствующих в "зоне" или отсутствующих, а также был ли он "соседом" и уже перестал им быть.