Функция "соседа", видимо, состояла главным образом в том, что некоторые свои слова или поступки мы приписывали "соседу", не столько чтобы избежать ответственности, сколько потому, что "мой сосед" был как бы воплощением стыдливости каждого из нас. Я знаю, что это было так, особенно для Николь, или Калака, или Марраста, но, кроме того, "мой сосед" был ценен как молчаливый очевидец, знавший город, знавший о существовании в нас города, которым мы решили владеть сообща с того вечера, когда в первый раз он бьш упомянут и стали известны первые его штрихи - отели с тропическими верандами, галереи, площадь с трамваями; никому и в голову бы не пришло сказать, что вот, мол, о городе первыми заговорили Марраст, или Поланко, или Телль, или Хуан, все было придумкой "моего соседа", и таким манером, приписывая какоелибо намерение или осуществление чего-либо "моему соседу", мы какой-то гранью сообщались с городом. Речь о "моем соседе"

или о городе всегда велась с глубокой серьезностью, и никто не подумал бы пренебречь званием "сосед", если один из нас награждал им кого-то даже просто так. Разумеется (надо еще и об этом упомянуть), женщины тоже могли быть "моим соседом", кроме Сухого Листика; каждый мог быть "соседом" другого или всех, и звание это придавало как бы свойство козырной карты, слегка волнующее могущество, которым приятно было обладать и в случае надобности бросить его на кон. Иногда бывало даже, что мы чувствовали, будто "мой сосед" существует где-то вне всех нас, будто вот мы, а вот он, подобно тому, как города, где мы жили, всегда были и городами, и городом; предоставляя слово "соседу", упоминая о нем в письмах и при встречах, вмешивая его в наши жизни, мы порой даже вели себя так, как если бы он уже не был по очереди кем-то из нас, но в некие особые часы жил сам по себе, глядя на нас извне. Тогда мы в "зоне" поспешно наделяли заново званием "моего соседа" кого-то из присутствующих,