или "сгусток" были всего лишь попыткой локализовать на уровне речи нечто, проявлявшееся как мгновенное противоречие, нечто, обретавшее форму и одновременно растворявшееся, и это уже не могло быть выражено членораздельной речью кого бы то ни было, даже столь опытного переводчика, как Хуан.)
Во всяком случае, ни к чему было усложнять. Толстяк за столиком заказал "кровавый замок", его голос вызвал к бытию другие образы, особенно ярко книгу и графиню, чуть менее ярко - образ Элен (быть может, потому, что он был ближе, не то что более привычным, но более неотъемлемым в повседневной жизни, тогда как книга была чем-то новым, а графиня - воспоминанием, впрочем, воспоминанием необычным, ведь дело шло не столько о графине, сколько о фрау Марте и о том, что случилось в Вене, в "Гостинице Венгерского Короля", но тогда, в последнюю минуту, все стало графиней, и, в конце концов, господствующим образом и прежде была графиня, образом не менее ярким, чем книга или фраза толстяка или аромат "сильванера").
"Надо признать, что у меня особый талант праздновать сочельник", подумал Хуан, наливая себе второй бокал в ожидании hors d'oeuvres . Неким подступом к тому, что с ним произошло, была дверь ресторана "Полидор", решение - внезапное и с сознанием его нелепости - открыть эту дверь и поужинать в этом унылом зале.
Почему я вошел в ресторан "Полидор", почему купил книгу и раскрыл ее наугад и, тоже наугад, прочитал первую попавшуюся фразу за секунду до того, как толстяк заказал полусырой ростбиф? Если я попытаюсь это проанализировать, я как бы все свалю в хозяйственную сумку и непоправимо искажу. Самое большее - я могу пытаться повторить в терминах мысли то, что происходило в другой "зоне", могу стараться отделить то, что вошло в этот внезапный сгусток по праву, от того, что другие мои ассоциации могли включить в него как нечто поразительное.