Элен молчала, не спеша затягиваясь сигаретой, внимательная и далекая, как всегда, когда я говорил. Я ни разу ее не упомянул (в конце концов, что я им такое наплел, какую странную мешанину из зеркал и "сильванера", чтобы позабавить их в сочельник?), однако она будто знала, что речь идет о ней, и, пока я говорил, пряталась за своей сигаретой или за случайным замечанием, обращенным к Телль или к Маррасту, вежливо прислушиваясь к рассказу. Были бы мы с нею одни, она, думаю, сказала бы мне: "Я не отвечаю за образ, который тебя преследует". Сказала бы без улыбки, но почти любезно. "Если бы я случайно увидела тебя во сне, ты бы за это не отвечал", - могла бы мне сказать Элен. "Но это был не сон, - ответил бы я ей, - и вдобавок я не уверен, имела ли ты к этому отношение, или же я приплел тебя по своему обыкновению, по глупой привычке".

Вообразить такой диалог было нетрудно, но, окажись я наедине с Элен, она бы мне этого не сказала, ничего, вероятно бы, не сказала, как всегда, внимательная и далекая; и я еще раз приплетал ее в своем воображении, не имея на то права, в виде утешения за такую далекость и молчание. Нам с Элен уже нечего было сказать друг другу, хотя было сказано так мало. Почему-то - но от нас обоих ускользнуло почему, впрочем, это, возможно, и прояснилось тем, что произошло нынче вечером в ресторане "Полидор", - мы с нею уже не совпадали ни в "зоне", ни в городе, хотя и встретились за столиком в "Клюни" и беседовали с друзьями, а иногда, коротко, и друг с другом.

Только я надеялся, а Элен просто сидела, внимательная и далекая.

Если где-то на последнем рубеже моей честности Элен, и графиня, и фрау Марта сливались для меня в один ужасающий образ, то разве Элен не говорила мне прежде - или не скажет потом, будто я не знал этого с самого начала, не знал всегда, - что единственный образ, в котором я живу в ее сознании, - это образ человека, умершего в клинике? Мы обменивались видениями, метафорами или снами; до или после мы оставались каждый сам по себе, вечер за вечером переглядываясь поверх чашечек с кофе.