- Словом, суди сама, хорошо ли я поступаю, рассказывая, что со мной происходит?

- Наверно, мне следовало бы обидеться, - раздумчиво сказала Телль, прекращая велосипедную езду, чтобы свернуться калачиком и упереться ногой в живот Хуана. - Будь у меня хоть где-нибудь крошечка ума. Мне кажется, где-то он есть, только я никогда его не видела. Ты не грусти, твоя безумная датчанка будет и дальше тебя любить на свой лад. Вот увидишь, мы в городе никогда не встретимся.

- Я в этом не так уверен, - пробормотал Хуан. - Но ты права, не будем совершать старую как мир глупость, не будем пытаться определять будущее, достаточно уже такого навсегда испорченного будущего скопилось в моем городе, и вне города, и во всех порах тела.

Ты даешь мне что-то вроде удобного счастья, ощущение разумной человеческой повседневности, и это много, и этим я обязан тебе, только тебе, моему душистому кузнечику. Но бывают минуты, когда я чувствую себя циником, когда все табу моей расы дразнят меня своими клешнями; тогда я думаю, что поступаю дурно, что я тебя - если позволишь употребить ученый термин - превращаю в свой объект, в свою вещь, что я злоупотребляю твоей жизнерадостностью, таская тебя то туда, то сюда, закрываю и открываю, вожу с собой, а потом оставляю, когда приходит час тосковать или побыть одному. Ты же, напротив, никогда не делала меня своим объектом, разве что в глубине души жалеешь меня и бережешь в качестве повседневного доброго дела - закваска гёрлскаут или что-то в этом роде.

- А, гордость самца, - сказала Телль, упираясь всей ступней в лицо Хуану. - "Оставьте меня, я сам! - крикнул тореро". Помнишь, тогда, в Арле? Его оставили, и, боже мой, как подумаю, что было...

Нет, сыночек, я тебя не жалею, вещь не может испытывать жалость к мужчине.

- Ты не вещь. Я не это хотел сказать, Телль.

- Не это, но ты же это сказал.

- Во всяком случае, сказал в упрек себе.

- О, бедненький, бедненький, - усмехнулась Телль, гладя его ступней по липу. - Э, постой, так дело не пойдет, я уже знаю, что будет, если мы продолжим этот разговор, убери-ка отсюда свою лапку, помнится, в половине одиннадцатого у тебя заседание.