все, что нас разделяет, оно-то и помогает нам так хорошо жить вместе.

Если же мы начнем умалчивать о том, что чувствуем, мы оба потеряем свободу.

- Ясность мысли - не самая сильная твоя сторона, - съязвила Телль.

- Боюсь, что так, но ты меня понимаешь. Конечно, если ты предпочитаешь уехать...

- Мне здесь очень хорошо. Только мне показалось, что все может измениться, и, если мы начнем высказывать мысли вроде той, которую ты сейчас изволил...

- Я вовсе не хотел тебя упрекать, просто меня встревожило, что мы оба побывали в городе, и я подумал, что когда-нибудь мы там можем встретиться, понимаешь, в каком-нибудь из номеров отеля или на улице с высокими тротуарами, столкнуться во время скитаний по городу, бесконечных поисков кого-то. Ты здесь, рядом, ты такая дневная. Мне тревожно думать, что теперь и ты, как Николь или Элен...

- О нет, - сказала Телль, откидываясь в постели на спину и вращая ногами педали невидимого велосипеда. - Нет, Хуан, там мы не встретимся, нет, дорогой мой, это немыслимо, это какой-то квадратный мыльный пузырь.

- Кубический, ослица, - сказал Хуан, усаживаясь на край кровати и критическим взором наблюдая за упражнениями Телль. - Ты великолепна, безумная моя датчанка. Бесстыжая, все прелести наружу, такая атлетичная, такая северная, вплоть до несносного бергманизма, без всяких теней, сплошная бронза. Знаешь, иногда, когда я смотрю на себя в зеркало, когда рассказываю тебе про Элен - причем, как всегда, все загрязняю, - я спрашиваю себя, почему ты...

- Тес, в эту сторону удочку не закидывай, я всегда говорила, что я свою свободу тоже понимаю по-своему. Ты в самом деле думаешь, что я стала бы у тебя спрашивать, если бы мне вздумалось вернуться в Париж или в Копенгаген, где мать в отчаянии хранит последнюю надежду на возвращение взбалмошной дочери?

- Нет, надеюсь, ты не стала бы меня спрашивать, - сказал Хуан.