Было тесно, душно, пахло машинным маслом и еще чем-то родным. Химией! Марку все это понравилось, он мог спать где угодно - в лабораториях, сараях, недостроенных домах, в общежитии - на полу, в спортивном зале - на засаленном мате, в колхозе - на охапке сена... везде, везде...

Старик сбросил книги с диванчика - " вот вам место", вытащил из угла старый плед, но в нем не было необходимости, гость не собирался раздеваться. Спать не раздеваясь ему приходилось так часто, что стало привычкой. Он ничуть не удивился, что нет простыней, наволочки и прочего - зачем? Ему было хорошо здесь. Тут же стояли стул, стол...

Я мог бы описать это логово обстоятельней, но думаю, что совершу бестактность. Старику неприятен чужой взгляд, и потому опускаю многие детали жизни пожилого и неряшливого человека. Закрытые двери надо уважать, и в жизни, и в прозе. Но вот то, что за этой тесной комнатой была вторая, я должен упомянуть. Марк тоже заметил узкую дверь; похоже, раньше здесь была одна большая комната, а стало две... Старик присел, задумался. Марк на диванчике, они молчат.

Он так живет, потому что понял - не будет дарового супа, подумал Марк. Еще в Университете, когда юноша дневал и ночевал на кафедре биохимии, продираясь к своим молекулам, он так представлял себе счастье: бесплатный комбинезон и миска супа каждый день. И любимое дело без всяких ограничений. - Почему дыра в крыше? - спросил Марк, вспомнив голубой лик в лестничном пролете. - Переделки... - Аркадий ухмыльнулся, - надстраиваем этажи на старый фундамент, говорят, дешевле. - А Глеб здесь?

Аркадий опять ухмыльнулся: - Здесь, здесь... - как ребенка, успокоил он Марка, - спите.

И, тяжело поднявшись, вошел в узкую дверь, потом высунул голову: - Дверь захлопните, я уйду рано.

Марк осторожно лег на диванчик, ноги в ботинках положил на возвышенность, ограничивающую ложе, вытянулся, вслушался. Поразительная тишина в этом доме, в городе, только птица иногда вскрикнет спросонья, да в стене зашуршит мышь.