Кстати, не в последнюю очередь благодаря Гейне почти вовсе отсутствуют русские переводы Платена. Едва ли не большинство их сделано для русского издания гейневских "Луккских вод" (из третьей части "Путевых картин"), последние главы которых являют собой откровенно злобный памфлет на Платена и цитируют в соответствующей интерпретации далеко не лучшие его строки. Это произведение слыло в советской германистике образцом гейневской сатиры, хотя образцовым этот изобилующий проктолого-анатомическими сравнениями и уничижительным употреблением неопределенного артикля перед упоминанием имени Платена ("ein Platen") текст можно рассматривать лишь в качестве пасквиля. Однако слишком высок был авторитет Гейне для нашей литературной идеологии, чтобы ставить под сомнение допустимость и уж тем более справедливость его слов о "бедняге вроде Платена". Под знаком противостояния прогрессивного Гейне и реакционного Платена произносили абсурдные для литературоведения фразы, вроде того, что у певца польского восстания Платена в его "Польских песнях" "слишком много заботы о мастерстве стиха и слишком мало гражданской воодушевленности".
Большинство выпадов Гейне в "Луккских водах" носит откровенно личный характер; там же, где Гейне, теоретизируя о сущности творчества, возвращается к припеву "граф Платен не поэт", он словно бы представляет Платена пушкинским Сальери, подменяющим вдохновение "алгеброй" метрики и с "тяжким трудом в поте лица" зарабатывающим "свою крошечную долю славы". Тем не менее именно Платен умер в моцартовско-пушкинском возрасте, и насмешки Гейне по поводу платеновского "жалкого нытья о близкой смерти" теряют тут всякую уместность. Платен сжигал себя и свои не знавшие иного исхода бесплодные страсти в очистительном огне творчества; творчество было его "пожаром", а жизнь, напротив, лишь "бледным заревом", и, прекрасно зная об этом, каждым своим художественным усилием он лишь приближал свою смерть.