Справедливости ради надо отметить, что Платен был достаточно популярен среди русских поэтов "серебряного века". Немалую увлеченность его творчеством выказывала Марина Цветаева. Однако до основательной переводческой работы ни тогда, ни впоследствии дело не дошло.

Разумеется, цитируемые Манном фрагменты не могут восполнить этот пробел. Но, быть может, само манновское эссе, как своего рода рекомендация от признанного в России собрата по языку и перу, поможет Платену зазвучать на русском столь же чеканно, пластично и гордо, как звучит он в стихии родного языка.

Поэт Платен слывет мастером строгости воплощения, холодной соразмерности, клаccициcтcкого формализма. Дейcтвительно, он боролся с разрушением формы, обличал свою эпоху за то, что она предалась романтической размытости и тому, что он считал дурным - отказу от канонов, - противопоставлял сотворенное по сложившимся правилам искусства: священную форму как истинное и непреходящее. "Я клянусь", - говорит он в своей бессмертной "Утренней элегии":

Я чудною клятвой клянусь, что верность храню

Предвечным законам, и вот с трепетом я,

Как в древности жрец, принимаю

От Бога пророческий сан.

(Перев. Г. Ратгауза)

Ich schwoere den schoenen Schwur, getreu stets zu sein

Dem hohen Gesetz, und will, in Andacht vertieft,

Voll Priestergefuehl verwalten

Dein gross Prophetenamt.

Да и как смог бы он обойтись без этого пафоса, который поддерживал Платена в страданиях и унижениях его недолгой, одновременно возвышенной и жалостной, если не сказать жалкой, жизни?

Одно мне остается в утешенье:

Что я достойно и с душевной силой

Умел встречать невзгоды и лишенья.

(Перев. И. Эбаноидзе)

Ein Trost nur bleibt mir, dass ich jeder Burde