Великий муж заблуждался. Конечно, он был вправе взирать на Платена - как, в сущности, и на любого другого - свысока, с отеческим одобрением или укором, ибо для творчества монументального размаха отпрыску анcбахcких аристократов недоставало благословения мощной и стойкой витальноcти; а его cамовоcпламеняющие уведомления о поэтичеcких свершениях, на которые он пылко воображал себя способным, неизбежно должны были спровоцировать Гёте на упрек в пустом бахвальстве. Однако как раз то, что великий счастливец счел необходимым оспорить у Платена - любовь, именно она-то и была в нем: та самая любовь, которая пропитывает это стихотворение и наполняет все его меланхолично-воcторженное, вновь и вновь воодушевленно стремящееся к высшему полету творчество; бесконечная и ненасытная любовь, которая впадает в смерть, которая сама и есть смерть, поскольку на земле ей не сыскать утоления, и которую он, давно и неисцелимо раненный, называет "стрелою красоты".

Нам знакомо иронично зловещее и дразнящее сочетание понятий любви и смерти в том виде, в каком его поэтически использовал романтизм, и в том числе Гейне - в своих романтизированных песенках и романсах. Здеcь, в стихотворении Платена, эти идеи поставлены друг с другом в зависимость, уводящую нас далеко за пределы внешне и сентиментально романтического в тот душевный мир, исходную формулу, праформулу которого образуют именно эти таинственные строки: "Кто взглянул на красоту однажды, смерти предан тайно и всецело", - в мир, где жизненный императив, законы жизни, разума и морали ничего не значат, в мир опьяненно безнадежного либертинизма, который одновременно является миром величественнейшей формы и cурово-cмертельной строгости и учит своих адептов, что принцип красоты и формы ведет свое происхождение вовсе не из жизненной сферы, что его отношение к этой сфере может быть лишь меланхолично и непреклонно критичным, а именно - отношением духа к жизни. Любовь и смерть неразрывная связка романтической иронии - еще вовсе не составляют формулу мира, о котором я говорю.