- Где тут Рэвен? - спросил я.

- Я здесь,- сказал Рэвен.

Голос раздался из-за бугра, покрытого грубым серым одеялом. Две руки были скрещены над бугром, а в верхнем конце его виднелось нечто, что когда-то было лицом, а теперь представляло собой желтую струпчатую поверхность, пересеченную широким бантом на том месте, где раньше были глаза.

- Кто это? - спросил Рэвен. Губ у него не было, но он говорил довольно отчетливо, мягким, приятным голосом.

- Хемингуэй,- сказал я.- Я пришел узнать, как ваше здоровье.

- С лицом было очень плохо,- ответил он.- Обожгло гранатой, но кожа сходила несколько раз, и теперь все заживает.

- Оно и видно. Отлично заживает. Говоря это, я не смотрел на его лицо.

- Что слышно в Америке? - спросил он.- Что там говорят о таких, как мы?

- Настроение резко изменилось,-сказал я.- Там начинают понимать, что Республиканское правительство победит.

- И вы так думаете?

- Конечно,- сказал я.

- Это меня ужасно радует,- сказал он.- Знаете, я бы не огорчался, если бы только мог следить за событиями. Боль - это пустяки. Я, знаете, никогда не обращал внимания на боль. Но я страшно всем интересуюсь, и пусть болит, только бы я мог понимать, что происходит. Может быть, я еще пригожусь на что-нибудь. Знаете, я совсем не боялся войны. Я хорошо воевал. Я уже раз был ранен и через две недели вернулся в наш батальон. Мне не терпелось вернуться. А потом со мной случилось вот это.

Он вложил свою руку в мою. Это не была рука рабочего. Не чувствовалось мозолей, и ногти на длинных, лапчатых пальцах были гладкие и закругленные.

- Как вас ранило? - спросил я.

- Да одна часть дрогнула, ну мы и пошли остановить ее и остановили, а потом мы дрались с фашистами и побили их. Трудно, знаете ли, пришлось, но мы побили их, и тут кто-то пустил в меня гранатой.