Я держал его за руку, слушал его рассказ и не верил ни единому слову. Глядя на то, что от него осталось, я как-то не мог представить себе, что передо мной изувеченный солдат. Я не знал, при каких обстоятельствах он был ранен, но рассказ его звучал неубедительно. Каждый желал бы получить ранение в таком бою. Но мне хотелось, чтобы он думал, что я ему верю.

- Откуда вы приехали? - спросил я.

- Из Питсбурга. Я там окончил университет.

- А что вы делали до того, как приехали сюда?

- Я служил в благотворительном обществе,- сказал он. Тут я окончательно уверился, что он говорит неправду, и с удивлением подумал, как же он все-таки получил такое страшное ранение? Но ложь его меня не смущала. В ту войну, которую я знал, люди часто привирали, рассказывая о том, как они были ранены. Не сразу - после. Я сам в свое время немного привирал. Особенно поздно вечером. Но он думал, что я верю ему, и меня это радовало, и мы заговорили о книгах, он хотел стать писателем, и я рассказал ему, что произошло севернее Гвадалахары, и обещал, когда снова попаду сюда, привезти что-нибудь из Мадрида. Я сказал, что, может быть, мне удастся достать радиоприемник.

- Я слышал, что Дос Пассос и Синклер Льюис тоже сюда собираются,сказал он.

- Да,- подтвердил я.- Когда они приедут, я приведу их к вам.

- Вот это чудесно,- сказал on.- Вы даже не знаете, какая это для меня будет радость.

- Приведу непременно,- сказал я.

- А скоро они приедут?

- Как только приедут, приведу их к вам.

- Спасибо, Эрнест,- сказал он.- Вы не обидитесь, что я зову вас Эрнестом?

Голос мягко и очень ясно подымался от его лица, которое походило на холм, изрытый сражением в дождливую погоду и затем спекшийся на солнце.

- Ну что вы,- сказал я.- Пожалуйста. Послушайте, дружище, вы скоро поправитесь. И еще очень пригодитесь. Вы можете выступать по радио.