- Добрый день, ваше преосвященство, - приветствовала она епископа. Пожалуйте сюда, ваше преосвященство! Не хотите ли чаю, ваше преосвященство, или, может быть... чего другого?
- Я бы выпил мартини, - сказал епископ.
Он обладал приятным и зычным голосом, был хорошо сложен, волосы у него были иссиня-черные, словно крашеные, кожа смуглая, тугая, с глубокими складками вокруг большого рта, а глаза - так показалось миссис Пастерн были измученными и блестящими, как у наркомана. Она немного растерялась от того, что епископ предпочел чаю коктейль. Коктейлями у них ведал Чарли. Лед выскользнул у нее из рук и упал на пол буфетной, она бухнула чуть ли не пол-литра джина в миксер, а потом, для того, чтобы смягчить этот, как ей казалось, смертельный напиток, подлила в него еще вермута. Епископ слегка пригубил коктейль и сказал:
- Мистер Ладгейт мне рассказывал о ваших неусыпных заботах по приходу.
- Я стараюсь как могу, - сказала миссис Пас-терн.
- У вас, кажется, двое детей?
- Да, Салли в колледже Смита, а Чарли в Колгейте. Дома без них так пусто! Они прошли конфирмацию еще при вашем предшественнике епископе Томлисоне.
- Вот как, - сказал епископ. - Вот как.
Миссис Пастерн было немного не по себе в обществе епископа. Как бы ей хотелось, чтобы визит его носил непринужденный и дружеский характер и чтобы сама она чувствовала себя реальным действующим лицом в собственной гостиной! Вместо этого она испытывала то же мучительное чувство душевного неустройства, которое охватывало ее во время комитетских заседаний, когда ей начинало казаться, что в этой торжественной атмосфере парламентских дебатов она вся растворяется, разрушается и что она вот-вот соскользнет со своего откидного стула и поползет по полу, собирая осколки своей личности, которые впоследствии попытается склеить с помощью той или иной из своих добродетелей, например: "Я - хорошая мать" или "Я - жена-страдалица".