- Где твой любимый уголок, Биббер? - спросил он с воодушевлением, остро чувствуя всю фальшь своего тона и вместе с тем убежденный в ее неизбежности. - Покажи мне место, которое ты здесь любишь больше всего.

- Я ничего здесь не люблю, - сказал Биббер, справившись, наконец, со слезами. - Вон столовая, - и он показал пальцем на длинный, безобразный сарай, пестревший там и сям свежими желтыми досками, которыми заменили сгнившие.

- Верно, вы здесь и устраиваете ваши представления? - спросил Джорджи.

- У нас не бывает никаких представлений, - сказал Биббер. - Тетя, которая должна была их устраивать, заболела и уехала.

- А, так значит, вы здесь поете, - сказал Джорджи.

- Папочка, возьми меня домой! - сказал Биббер.

- Нельзя, Биббер. Мамочка в Европе, и я должен завтра к ней лететь.

- А когда я уеду из лагеря?

- Когда он закроется, не раньше.

Джорджи сам ощутил удручающее бремя произнесенного им приговора. Мальчик засопел. Послышался звук горна. Стараясь примирить свои инстинкты с чувством долга, Джорджи опустился на колени и обнял сына.

- Пойми, мой мальчик, не могу же я ни с того ни с сего послать мамочке телеграмму и сказать, что я к ней не приеду. Ведь она меня ждет! Да и все равно - какой это дом, без мамочки? Я даже и не обедаю дома и вообще почти там не бываю. Кто же за тобой присмотрит?

- Я участвую во всех мероприятиях, - сказал Биббер, и в голосе его слышалась надежда. Это была его последняя мольба о милосердии, и, когда он увидел, что она не подействовала, он прибавил: - Ну, мне пора. Начинается третье мероприятие. - И пошел по протоптанной дорожке между соснами.