* * *
Новая победа всякий раз влияла на Чарли чудодейственным образом. Он весь преображался, становился щедрым, сердечным, бесконечно добродушным, спокойным, другом кошек, собак и случайных прохожих, общительным и полным сочувствия к чужим печалям. Правда, он знал, что дома, олицетворяя собой живой укор, его ждет миссис Пастерн - ну да ведь он четверть века служил ей верой и правдой, а сейчас, если бы он и вздумал нежно ее погладить, она бы скорее всего охнула и сказала: "Не трогай меня, у меня тут как раз синяк, я ушиблась, когда работала в саду". А в те вечера, которые они проводили вместе, она, как нарочно, поворачивалась к нему всеми своими остриями: она ведь никогда не прекращала свою работу по оттачиванию и шлифовке чувства собственного достоинства!
- Представь себе, - скажет, бывало, миссис Пастерн, - Мэри Квестед, оказывается, передергивает в картах, - и замечание ее повисало где-то в воздухе, так и не добравшись до кресла, в котором сидел Чарли. Быть может, все реплики миссис Пастерн были лишь косвенным выражением ее недовольства Чарли. Как бы то ни было, ее недовольство уже не в силах было его затронуть.
Следующее свидание с миссис Флэннаган произошло в городе. Они позавтракали в ресторане и потом провели весь день до вечера вместе. В вестибюле гостиницы миссис Флэннаган остановилась перед витриной с парфюмерией. Поиграв плечами, и назвав Чарли "мартышкой", она объявила, что обожает духи.
Несмотря на ее девичьи ужимки и заверения в собственной добродетели, в этой ее просьбе ему почудился известный навык. Впрочем, флакон духов он ей купил. В другой раз она облюбовала себе в витрине магазина пеньюар; он купил ей и пеньюар.