В любой вещи на свете противостоят друг другу жизнь и смерть: всюду происходит борьба правды и лжи. Жажда наслаждений всегда ведет войну с самоограничением. Сомнение всегда презрительно фыркает и усмехается. Человек в суете жизни, юморист, пишущий об этой суете, склоняются либо к одному принципу, либо к другому и смеются, не теряя в сердце своем уважения к справедливости и любви к истине, или же потешаются над ними. Разве не говорил я вам, что для Арлекина пляска - дело серьезное? Прежде чем говорить о Конгриве, я прочитал две-три его пьесы. Должен сказать, что чувствовал я приблизительно то же, что, по правде говоря, чувствует большинство из нас, осматривая в Помпее дом Саллюстия {14} и сохранившиеся в нем остатки пьяного кутежа - два-три кувшина, в которых некогда было вино, обуглившийся стол, отпечаток на вулканическом пепле груди юной танцовщицы, смеющийся череп шута - кругом тишина, нарушаемая лишь гнусавым голосом чичероне, разводящего подобающую случаю мораль, да безмятежная синева небес над развалинами.

Муза Конгрива умерла, и голос ее задохнулся в пепле времен. Мы глядим на ее скелет и дивимся той жизни, которая так безумно кипела в ее жилах. Мы берем в руки череп и задумываемся над всем, что бродило когда-то в этом ныне опустевшем сосуде - весельем, дерзостью, остроумием, насмешкой, страстью, надеждой, желанием. Мы думаем о соблазнительных взглядах, о слезах, которые обильно текли из светлых очей, сиявших в этих ныне пустых впадинах; об устах, лепетавших слова любви, о щечках, на которых от улыбки появлялись нежные ямочки, обо всем, что когда-то обволакивало эти пожелтевшие мрачные кости. Эти зубы когда-то называли жемчужинами. Смотрите, вот чаша, из которой она пила, золотая цепь, которую она носила на шее, баночка, где хранились ее румяна, ее зеркало, арфа, под звуки которой она плясала. Вместо пиршества - могильная плита, вместо хозяйки его - распавшийся костяк.