Винцек всякий раз по два часа одевался, потом шел по узкой тропинке вдоль Лабы и в конце концов достигал моста, и по мере того, как мост перед ним сужался, сжимался и Винцек, он едва переводил дух, воображая, будто его одноклассники, переодетые случайными прохожими, сбросят его в Лабу, убьют... Однако Винцек был полон решимости идти за "Народной политикой" в заведение пана Галла, что находилось на площади за тем мостом, где ему всякий раз мерещились одноклассники, которые травили его, принуждая броситься в реку, и хором кричали: "Ты куда?" А на обратном пути Винцек переживал на этом мосту тот же ужас, представляя, как одноклассники бросают его через перила в холодную воду... Куда-то подевался этот Винцичек, верхом достижений которого было читать всю вторую половину дня и весь вечер "Народную политику"? Умерла его маменька, и он колотил палкой свою несчастную тетушку, не в силах понять, что наступили новые времена и что ту газету, которую он так любил читать, перестали выпускать, поэтому он больше не покупал газет, тем более что уже не только не выходила "Народная политика", но не выходили к газетному киоску и его бывшие, нынче безработные, соученики. Так что Винцек осиротел и тронулся умом, и его отправили в лечебницу в Рождяловицах, уже не разодетым в пух и прах, потому что у Винцека, с тех пор как он перестал читать "Народную политику", больше не было причин одеваться по два часа; вот так, в больничной одежде, он и умер. Ах, куда подевалась его улыбчивая и трепетная душа?

И куда делся Оскарек Регер, которого я встречал на мосту через реку в неизменном долгополом еврейском сюртуке, он всегда спешил и отфыркивался, и в руках у него непременно было зеркальце -- не затем, чтобы смотреть на свое изрытое оспой, словно до крови исцарапанное лицо, но чтобы видеть, что делается позади и не тянется ли к нему чья-нибудь рука.