Второй марионеткой, обитавшей в городке, была старая Лашманка, та самая, которая носила и зимой, и осенью, и весной по десять юбок и платков и в старых башмаках наподобие футбольных бутсов бродила по городку с жестяной кружкой, это было все ее имущество; подобно Диогену, что носил с собой одну только деревянную чашу и ночевал в бочке, Лашманка, разжившись супом, куском хлеба и объедками, споласкивала свою кружку, и выпрашивала чаю с ромом, и наливала его туда же... Вот так она и ходила, обмотанная своими юбками и платками, которые хранила в укромном уголке в старом здании суда; лишь с наступлением летней жары она облачалась в занавески и, обмотанная этими занавесками, словно шелкопряд, с накрашенным личиком бродила по городу и раскланивалась в ответ на поклоны, которые ей никто не отвешивал, но она считала себя дамой из высшего света и раздавала нам, мальчишкам, и всякому, кто к ней обращался, свои владения, ибо ей принадлежало множество земель, больше, чем у князя Лихтенштейнского, а еще она говорила, что дворов у нее только девяносто девять, потому что, будь их сто, ей пришлось бы посылать императору в Вену своих солдат... Все парни кричали ей: "Эй, баба, оседлай быка!" А она обзывала их негодяями, защищая так свое дворянское достоинство, потому что она была графиня... Летними ночами она спала на скамейках, а если шел дождь, то на открытой веранде перед зданием суда; она ночевала и в церкви, а когда подмораживало, она спала в старом здании суда под архивом города Нимбурка, там она спала, закутавшись в свое тряпье и мечтая о том, как распорядится своими дворцами и замками, лесами и прудами, кому их раздаст.