Баулин ушел на кухню и не возвращался уже с полчаса. Мне захотелось узнать подробности происшествия, запечатленного на фотографии, и, прихватив альбом, я тоже направился на кухню. Увиденное заставило меня приостановиться в две­рях: капитан 3 ранга развешивал на веревке только что выстиранные детские рубашонки, чулочки, штанишки.

— Простите... Кажется, помешал? — пробор­мотал я.

— Что вы, что вы! — Баулин нимало не сму­тился тем, что я застал его за столь не мужским занятием.— Вы меня извините — оставил вас од­ного. Оля всегда сама стирала Маришино при­даное. Ну, и я. Так, знаете, чище... Как фотогра­фии? — увидел он в моих руках альбом.

— Поразительные! — Я показал на последний снимок.— Николай Иванович, когда это снято? Кто это с Маришей?

— Алексей Кирьянов. Тот самый старшина первой статьи Кирьянов, с которым мы распро­щались утром. Алексей спас Маришу во время моретрясения.

Мы вернулись в комнату.

Поскрипывали ставни, тревожным гулом напо­минал о себе утихший было океан.

— Слышите? — кивнул на окно Баулин.— Разгуливается. Русские землепроходцы называли его не Тихим — Грозным Батюшкой. А заокеанские господа возомнили, будто это их внутреннее море. Не знаю уж чего тут больше — спеси или наглости. Общий океан, а если общий — и жить бы всем в мире.

Мерно, не торопясь отстукивали ход времени корабельные часы над большой, во всю стену картой Тихого океана, и он сам грохотал за ок­ном, на прибрежных рифах — Великий Грозный Батюшка.

Я снова посмотрел на поразившую меня фото­графию: острая одинокая скала среди моря, и на ней Алексей Кирьянов с Маринкой на руках.

— Николай Иванович, я слышал, что моретря­сение произошло ночью, почему же на снимке день?

— Перед рассветом на берег обрушилась пер­вая волна, а их было несколько. Океан так взба­ламутился, что не мог уняться суток двое. Сни­мок сделан спустя семь часов после начала море­трясения. Это не я снимал, а наш штурман. Не растерялся, успел щелкнуть. К слову сказать, мы каждое чрезвычайное происшествие фотографи­руем — документ.