— Надо прочитать,— сказал я.
— Это уж вы у хозяйки спрашивайте,— шутливо развел руками Баулин и отнес тетрадку обратно к Марише.— Чего доброго, еще проснется.
— Вы не предлагали ему остаться на сверхсрочную?
— Зачем? Он учителем хочет стать. По родной Смоленщине соскучился. Что ж, как говорится, дай бог ему счастья!
— Вы-то вот с Курил уезжать не хотите...
— Я другое дело, граница — мой дом. А Кирьянову в декабре только двадцать пять стукнет. Со всеми жаль расставаться, когда они уезжают.— Баулин улыбнулся.— Тебя-то самого, конечно, не только добром поминают: и строг был, и придирчив. А как не быть строгим — мы ведь здесь вроде как на фронте. Всех жаль,— повторил он,— а вот, честно признаюсь, ни с кем еще не было так тяжело расставаться, как с Кирьяновым. И не потому только, что он спас Маришу. Моряк он замечательный — сама честность, скромность и исполнительность. Да вдобавок к тому — волевой. Это ведь он два года назад,— Баулин посмотрел на календарь,— да, послезавтра будет ровно два года, оставался на острове/один на один с разбушевавшимся вулканом.
— Как один на один?
— А так вот! Вроде коменданта... Словом,— добавил Баулин, видимо, он не мог обойтись без этого «словом»,— всех жителей острова пришлось эвакуировать на танкер «Баку». Да, представьте себе, первым на наш сигнал бедствия к пылающему острову подошел именно танкер.
— Зачем же остался на острове Кирьянов?
— Сообщать по радио о ходе извержения. История в своем роде примечательная! А кто в январскую стужу трое суток сторожил в забитой льдами бухточке шхуну-хищницу? Опять же Алексей.
Баулин сверил ручные часы с корабельными.
— Ну, мне пора.
Он снял с вешалки кожаный реглан, заглянул в спальню, молча прощаясь с дочкой, сказал, притворив дверь:
— А если б вы знали, сколько я с этим чертушкой Алексеем Кирьяновым повозился, сколько он еще в морской школе мне нервов перепортил! Да и не я один — и замполит, и комсомольская организация...