Захлебывающееся радио с треском, с посви­стом, с завываниями посылало в эфир сумятицу тревожных, трагических сообщений с кораблей, находящихся в открыто^ море: «Появилась течь в трюме...», «Не могу управляться...», «Выбро­сило на камни...», «Спасите наши души...», «По­чему не светят маяки?»

Маяки на мысу и у входов в гавань светили, но лучи их померкли в потоках ливня.

Взглянув на светящийся циферблат часов, ка­питан прокричал осипшим голосом, прозвучав­шим как хриплый шепот, чтобы пробили четвер­тые склянки.

Два часа ночи...

Почти в полном одиночестве мы с Самсоновым выпили в кают-компании горячего кофе. Боль­шинство пассажиров, измученных тайфуном, спало.

— Петровича видали? — улыбнулся Самсонов, поправляя на лбу повязку. (Ему тросом рассекло бровь.)

— Как не видать...

Во время аврала, когда один из ящиков со станками докатился почти до самого фальшборта, Петрович подсунул под ящик обломок грузовой стрелы и, как рычагом, остановил его.

Когда же мы очутились под защитой волно­лома, с трудом веря этому, Петрович неизвестно откуда узнал про аварию в машине и петухом налетел на механика:

— Это как же понять? Требуется срочный ре­монт, а кузнецы сиди без дела? Веди меня в ма­шину!

Лишь убедившись, что больше его помощь не требуется, Петрович выбрался из машинного от­деления, как-то сразу весь обмяк, ссутулился, по­просил, чтобы ему подсобили добраться до ка­юты.

— Или молодых не хватило? — встретила в дверях мужа Матвеевна.— Тоже герой на­шелся! Погляди-ка на свою личность — краше в гроб кладут.

— Угомонись,— прошептал Петрович.— На себя глянь. Лица-то нет. Иди, голуба, передохни, небось тоже притомилась.