Он заявил ей, что здесь суд и он не может позволить ей отвечать адвокатуре в столь оскорбительном тоне, и Силья, никого не собиравшаяся оскорблять, казалось, не только вдвойне разозлится, но и взбунтуется. Судья, чтобы разжечь ее, тянул дело несколько минут, рассчитывая, что она сказанет-такя что-нибудь эдакое и желанный случай сам придет к нему в- руки. Дан смекнул, что его час настал, а когда Липнейн опять вмешался, судья только фыркнул, что свидетельница, по-видимому, из этих нынешних и, вероятно, должна быть довольна, что с ней обращаются именно по-нынешнему.

Чарли закрыл лицо руками. Надо отдать ему должное, он терпел смертельные муки. На каждый сфабрикованный Даном вопрос он мысленно отвечал, обходя опасные с женственным лукавством, веско оттеняя паузой те, что затрагивали принципы морали, улыбаясь, хмурясь и даже готовясь смахнуть нечаянную слезу. Но вместо этих идеальных ответов звучали подлинные, какие-то серые, бестолковые, до бешенства убогие, словно слетавшие с губ какой-то международной кокотки. Дан заставил ее признаться, что она посещает "Рыжую корову" давно, часто и с разными мужчинами, что она целовалась с Чарли в машине перед выездом оттуда, и, наконец, хитростью заставил сказать, что она не в состоянии описать происшествие на дороге. "Уменье торговать! - отчаиваясь, думал Чарли. - У нее совершенно нет уменья торговать!"

Силья сошла с возвышения мрачная, взбешенная.

Чарли встал, вышел в проход, ангельской улыбкой пригласил ее на место рядом, даже попытался взять ее за руку, успокоить, но она отвернулась от него, словно он один был во всем виноват, и удалилась прочь. Ему пришлось ждать вердикта, и, хотя вердикт принес ему пояную победу, он не почувствовал удовлетворения. Он даже засомневался, а и вправду стоило ли тратить столько хлопот вместо того, чтобы позволить страховому обществу откупиться от кучера.

На следующее же утро, выйдя в город, он наткнулся на одну из местных сплетниц, которая уже все слышала про суд и жаждала поговорить об этом.