Впрочем, обнаружить батареи с воздуха всё равно было бы невозможно…»
Генерал помнил не только слова этого спокойного бесстрастного доклада, он явственно слышал голос подполковника Барбата, звонкий, отчетливый, лишенный каких-либо полутонов, голос человека, абсолютно уверенного в своей непогрешимости и в весомости каждого сказанного им слова. И сам голос и самоуверенность этого человека раздражали генерала и поэтому он резко прервал Барбата: «Хорошо. Так чем же вы можете объяснить точность стрельбы? Трудно предположить, что батарея была уничтожена совершенно случайно». — «Безусловно, — ответил начальник штаба, словно не замечая резкого тона генерала, — неприятель располагал точными сведениями. Возможно, что, отступая, он оставил в деревне наблюдателя, которому удалось передать на ту сторону сведения о размещении нашей артиллерии. Второй отдел произвел несколько арестов, но до сих пор ничего не добился. Я склонен думать, что люди, котовых допросили и которые ничего не сказали, ничего и не скажут нам, потому что они ничего не знают». — «И что же вы предлагаете? Мы ведь можем завтра-послезавтра оказаться перед новым сюрпризом». — «Не исключая такую возможность, полагаю, что это не повторится. Впрочем, я принял некоторые меры. Ночью дивизион сменит огневые позиции. Я приказал также радистам приготовиться к перехвату возможных радиосигналов. Считаете ли вы, что я поступил правильно?»
И на этот раз, как, впрочем, во многих других случаях, генерал Попинкариу был вынужден признать разумность мер, принятых начальником штаба.