Элеонор ни с кем еще не перепихивалась, и не видела в том нужды, будь то Гарет Свэйлес или кто другой. Некоторые из девочек жаловались, что им было очень больно, и она знала, что будет чувствовать то же самое. Еще она слышала, что даже если Гарет Свэйлес, или кто там еще, и не поленится сходить к автомату на бензоколонке, резинки часто рвутся - неприятность, за которой следовали несколько недель непрерывных волнений. Такая судьба, она была уверена, ждет и ее.

- Элеонор у нас целочка, - изо дня в день твердила Лиз Джонс. - Такая же целочка, как бедняжка Уайтхед. - Лиз Джонс не надоедало повторять одно и то же, она ненавидела Элеонор, потому что у той всегда находилось, что ей ответить. Лиз Джонс уверяла, что, когда Элеонор вырастет, она превратится точно в такую же мисс Уайтхед, которая, по заверениям Лиз Джонс, шарахается от мужчин. У мисс Уайтхед росли волосы на верхней губе и на подбородке, и она не считала нужным с ними бороться. Дыхание ее часто становилось несвежим, и это было неприятно, если, объясняя что-то, она наклонялась слишком низко.

Элеонор терпеть не могла, когда ее сравнивали с мисс Уайтхед, и тем не менее понимала, особенно в такие вот утренние минуты, что в насмешках Лиз Джонс есть доля истины.

- Элеонор у нас ждет мистера Идеала, - говорила Лиз Джонс. - Уайтхед вот так и прождала. - У мисс Уайтхед, утверждала Лиз Джонс, никогда не было мужчины, потому что она никогда не решалась отдаться полностью, а в наше время девушки должны быть чувственными и уступать природе. Все соглашались, что, наверно, так оно и есть, потому что, вне всякого сомнения, мисс Уайтхед в молодости была очень хорошенькой. - С тобой будет то же самое, - говорила Лиз Джонс, - у тебя вырастут волосы на лице, будет болеть живот и пахнуть изо рта. Ну, и нервные расстройства, понятное дело.

Элеонор обвела глазами свою тесную комнату, переведя взгляд с розовой стены на развешенную на спинке стула серо-сиреневую школьную форму.