- Ты уже проснулась? - услышала Элеонор голос матери и ответила, что да, проснулась. Она поднялась с кровати и оглядела себя в зеркало. На ней была белая в сиреневый цветочек ночная рубашка. Волосы у Элеонор были каштанового оттенка, а лицо - продолговатым и тонким, без веснушек и прыщиков, как у многих ее подружек в Спрингфильдской школе. Красота ее была мягкой и неброской, и, разглядывая себя в зеркало, Элеонор подумала, что Лиз Джонс определенно права в своих инсинуациях: такая красота может исчезнуть в считанные месяцы. На подбородке и верхней губе появятся волосы, сначала тонкие и незаметные, потом грубые и жесткие. "У вас зрение, милая," - озабоченно вздохнет окулист и скажет, что ей нужно носить очки. Зубы потеряют белизну. Появится перхоть.
Элеонор стянула через голову ночную рубашку и оглядела свое голое тело. Она не считала себя красавицей, но знала, что груди и бедра у нее вполне подходящего размера, а руки и ноги тоже вполне пропорциональной длины и формы. Она оделась и вышла в кухню, где отец в это время заваривал чай, а мать читала "Дэйли Экспресс". Отец всю ночь бодрствовал. Обычно он спал днем, поскольку работал швейцаром в ночном клубе под названием "Дэйзи" недалеко от Шефердского рынка.
Когда-то ее отец был борцом, но в 1961 году дрался с каким-то японцем, упал спиной на ринг, повредил позвоночник и не смог больше выступать. Работа в ночном клубе позволяла ему, как он заявлял, видеть те же милые мордашки, к которым он уже привык. Ему нравится смотреть на знакомые лица, рассказывал он, в те моменты, когда их обладатели входят или выходят из "Дэйзи" - те самые, что окружали когда-то ринг. Когда он заводил эти разговоры, Элеонор всегда чувствовала себя не в своей тарелке и не особенно ему верила.