Витя. (не выдерживает взгляда старосты, перестает гладить пузо, стыдливо прикрывается рукавом) Вкусно…

Прохоров. А белого ферзя почему пожалел, а?

Витя. Жалко… Он такой одинокий…

Прохоров. Понимаю… А скажи мне, Витенька, – тебе во сне одна только жратва снится?

Витя. Нет… нет… царевна…

Прохоров. Царевна? Мертвая?

Витя. Да нет, живая царевна… И вся из себя такая, и с голубым бантиком. Как Золушка… А вокруг нее все Принц ходит… И все бьет ее по голове хрустальным башмачком.

Прохоров. А ты бы съел этот хрустальный башмачок? Чав-чав?

Стасик. Его не Витя надо называть. Его надо называть Нина. Нина Чав-чав-адзе…

Витя. А башмачок съел бы… Чтобы он только ее не бил.

Гуревич. Но, а если уж царевна мертвая. Ну, то есть, он ее добил? До смерти. Ты съел бы мертвую царевну?

Витя (улыбается) Да…

Гуревич. А если б семь богатырей при ней – то как бы?

Витя. И семь богатырей бы тоже.

Гуревич. Ну, а тридцать три богатыря?

Витя. Да… Если бы медсестрички не торопили… Конечно…

Гуревич. А послушай-ка… А сорок разбойников вместе с Али-Бабой?

Витя (с той же беззаботной страшной улыбкой) Да… (Мечтает)

Гуревич (упорно) А сорок тысяч братьев, тех, что прямо от Вильяма?! Неужели тоже?!…

Прохоров (врывается в беседу) Ну все. Завтра мы тебе выдадим и комсорга Пашку. Какая тебе разница? От Адмирала ты отказался – я тебя понимаю. Адмиралы – они хрустят… Сережа! Клейнмихель! Подойди сюда… Скажи… Замечал ли ты на лице преступника следы хоть малого раскаяния?