Гуревич. Мда… в самом деле… крестная ушла за бубликами – какой смысл кричать?

Стасик (как всегда, проходя мимо) У всех у нас крестные за бубликами поразошлись: кричи-кричи – не до кого не докричишься…

Сережа. Да нет же… При чем тут бублики… ну как вы не понимаете? Ведь он сначала оторвал ей голову, а потом…

Прохоров. До завтра, до завтра все это. До завтра, Сережа, уползи. Так вот, слушай меня, Гуревич: как видишь, у нас порой случаются мелкие бытовые несообразности. А так у нас жить можно. Недели две-три тебя поколют, потом таблетки, потом пинка под зад и катись. У нас даже цветной телевизор есть, кенар с канарейкой. Они только сегодня помалкивают, поскольку завтра Первомай. А так поют. Витя решил их даже не трогать и на вкус не пробовать, а это ли не высшая аттестация для вокалиста, а, Гуревич? А вот от шашек и домино ничего не осталось – все слопал Витя, одну за другой. Чудом уцелела шесть-шесть, Хохуля спрятал ее под подушку и сам с собой играл в шесть-шесть, и всегда выигрывал. А дня через три – небывалое: из-под подушки исчезла шесть-шесть. Хохуля не знает, куда деваться от рыданий, Витя улыбается. Все кончается тем, что Хохуля впадает еще в какую– то прострацию, глохнет и становится сексуальным мистиком… а Витя тем временем берется за шахматы…

Гуревич видит: на тумбочке в центре палаты разложена пустаяшахматная доска и на ней белый ферзь.

Стасик (подскакивая) И ведь все умял! Почему только жалеет до сих пор белую королеву? Он ведь у нас такой бедовый: и тайм-аут съел, и ферзевый гамбит, и сицилианскую защиту…

Прохоров. Вот что, Витя. (Усаживается к Вите на постель) Витя, ты скушал все настольные игры. Скажи мне, ты их кушал просто из нравственных соображений, да? Они показались тебе слишком азартными? Здесь рядом со мной доктор из Центра. (Показывает на Гуревича) О! Это такой доктор! (Палец вверх) Он любопытствует: отчего ты так много кушаешь? Тебе не хватает фуражу-провианту?