Доктору Слоуперу несвойственно было улыбаться во весь рот - он улыбался слегка; и сейчас легкая улыбка искрилась в его ясных глазах и играла на его чисто выбритом лице, когда он оглядывал пунцовое платье дочери.

- Возможно ли, что эта величественная особа - моя собственная дочь? произнес он.

Если бы доктору сказали, что за всю свою жизнь он ни разу не обратился к дочери иначе как в иронической форме, он бы очень удивился; тем не менее в ином тоне он с ней не разговаривал. Кэтрин радовало любое обращение отца, однако радость свою ей приходилось ткать самой, и при этом всегда оставались еще какие-то воздушные нити иронии, слишком тонкие для ее рук; будучи не в состоянии оценить и использовать их, Кэтрин грустила о своей ограниченности, жалела, что приходится выкидывать такие ценности на ветер, и надеялась только, что ветер отнесет их в подходящее место и они все же приложатся к мудрости человечества.

- Вовсе я не величественная, - кротко сказала она, раскаиваясь, что надела это платье.

- У тебя вид великолепной, роскошной, богатой женщины, - возразил ей отец. - Женщины, которая имеет восемьдесят тысяч в год.

- Но раз я не богатая женщина... - начала Кэтрин не очень логично. Она пока имела лишь очень приблизительное представление об ожидающем ее капитале.

- Раз ты не богатая, значит, не надо так богато наряжаться. Тебе весело сегодня?

Кэтрин ответила не сразу; она отвела глаза и пробормотала:

- Я устала.

Я уже говорил, что вечер у миссис Олмонд стал для Кэтрин началом чего-то значительного. Сейчас она второй раз в жизни уклонилась от прямого ответа на вопрос, а ведь когда наступает время уклончивых ответов - это действительно значительное событие. Кэтрин не так уж быстро уставала.