В тот родительский день, после концерта, Колька слышал, как многие папы и мамы спрашивали у своих ребят: "Почему ты не выступал?.. Почему ты не пела?.. Почему ты не участвовал в пьесе?.." А отец и Елена Станиславовна ничего не спросили у Кольки. Они вручили ему большущий пакет с фруктами (такого большого пакета не привезли, кажется, никому) и все... А разве Кольке нужны были эти фрукты? Он предпочитал кислую лесную костянику и терпкую ягоду рябины, от которой сводило челюсти и которую научили его любить птицы.

Все это он мог бы объяснить Оле Воронец, когда она, сидя на корточках, упрямо заглядывала ему в глаза. Но он ничего ей не рассказал...

- У тебя две пуговицы на рубашке оторвались, - сказала Оля. - Пришей. Или скажи маме.

- У меня нет мамы.

- Нету?.. А эта строгая женщина... в темном костюме?

- Это не мама.

- Прости, пожалуйста...

Оля продолжала рассматривать его так, будто до этого дня ей был известен какой-то совсем другой мальчишка, по прозвищу Колька Свистун, а того, который сейчас оперся щекой о пустую клетку, она встретила впервые. Колька боялся, что слезы, которые все еще предательски стояли (он чувствовал это!) у него в глазах, потекут по щекам, Оля увидит их и уже не будет сомневаться в том, что он плачет. Ему очень хотелось, чтобы она поскорее ушла, но он не знал, как прогнать ее. И вдруг он вспомнил, как Оля злилась, когда в лагере кто-нибудь называл ее красивой, она тут же прекращала разговор и, прямо с ненавистью взглянув на своего собеседника, срывалась с места. Колька вспомнил это и, не поворачивая головы в ее сторону, сказал:

- А правду говорят, что ты красивая...

- Ты это на газоне разглядел?

- Нет, - смутился Колька. - У тебя... на лице.