Некоторое время он изучал карту, но из-за мелкого масштаба та была слишком грубой, чтобы сделать какие-либо выводы о медведях, кроме одного: судя по ней, это был один из пустейших уголков Финляндии.

Затем Хомер спросил:

– А местность там такая же, как под нами, сэр?

Я посмотрел вниз из окна.

– Очень похожа. Возможно, немного скалистее. Места вокруг везде примерно одинаковы.

Мы перевалили через гряду невысоких гор, идущую с востока на запад. Деревья, большей частью канадские ели, были раскидистыми и приземистыми, пытавшимися найти там внизу хоть какие-то средства к существованию. Канадская ель пустит корни в клочок коврового мха, если нет ничего лучшего, однако вершины некоторых гор так и остались голыми скалами. Среди деревьев просвечивал серый сушняк, рухнувший во время зимних бурь. Мы находились у полярного круга.

Хомер спросил:

– Вы считаете, я буду там совершенно один?

– Да, скорее всего, на двадцать пять миль вокруг там нет ни души.

Эти Кемийонки-Верийоуки расположены в том месте, которое на карте выглядит большим выступом Финляндии в Россию в восточном направлении. Фактически скругление границ произошло иначе: после войны Россия вклинилась севернее и южнее этого выступа, Среди соображений, по которым это было сделано, фигурировали никелевые рудники Петсамо; вот почему поиски новых месторождений никеля считались столь приоритетной работой.

Русские не захватили выступ, потому что владение им ничего им не давало. Лесоматериал был слишком тонок, чтобы с толком его разделать, а земля слишком каменистой, чтобы ее возделывать. И никто не нашел в ней хоть каких-нибудь полезных минералов. Пока. И все, что было здесь – это скалы, или медведи, или охотники за первым и вторым.

Мы летели, разделенные грохотом стремительно стареющего "Бобра". Потом я спросил: