Священник. Пока что я принимаю в ней участие- голодаю вместе со всеми.

Рабочий. А как вы считаете, можем мы опять обрести наш хлеб насущный, о котором вы ежедневно молитесь?

Священник. Этого я не знаю, я могу только молиться.

Рабочий. Тогда вам будет интересно узнать, что богу было угодно этой ночью повернуть пароходы с продовольствием.

Мальчик. Это верно? Мать, пароходы ушли обратно!

Рабочий. Да, это и есть нейтралитет. (Неожиданно.) Вы тоже за нейтралитет?

Священник. Что вы имеете в виду?

Рабочий. Ну, за невмешательство! А раз вы за невмешательство, вы, в сущности, одобряете кровавую баню, которую устроили генералы испанскому народу.

Священнник (протестуя, поднимает руки). Я этого не одобряю!

Рабочий (смотрит на него, прищурив глаза). Останьтесь так на секунду. Вот так, подняв руки над головой, вышли пять тысяч наших в Бадахосе из осажденных домов. Вот так, с поднятыми руками, их и перестреляли.

Мать. Как можешь ты так говорить, Педро!

Рабочий. Мне только пришло в голову, Тереса, что этот жест, когда чего-то не одобряют, ужасно напоминает жест, означающий капитуляцию. Мне приходилось читать, что люди, умывающие руки, умывают их в крови. Потом по рукам видно.

Мать. Педро!

Священник. Оставьте, сеньора Каррар. Умы в такие времена возбуждены. Мы опять будем спокойнее рассуждать, когда все это кончится.

Рабочий. А разве нас не следует стереть с лица земли, - ведь мы же развращенная чернь!

Священник. Кто говорит это?

Рабочий. Да этот крикун. Вы не слышали? Вы все еще мало слушаете радио.

Священник (пренебрежительно). Ах, генерал...

Рабочий. Не говорите "ах, генерал". Чтобы стереть нас с лица земли, он купил все отребье Испании, не говоря уже о маврах, итальянцах и немцах.