— Вы не посидите с мальчиком? Мне на пять минут, буквально… Очередь в универмаге, понимаете? Да вы не беспокойтесь, он у меня очень спокойный и к тому же сейчас должен заснуть. Я быстро, быстро!

Она исчезла, даже не услыхав, кажется, Васькиного согласия, и мгновенно ввинтилась в очередь, ползущую в двери магазина. Васька тоскливо проследил ее путь и склонился над коляской.

Младенец и не думал засыпать. Как только он увидал Васькино лицо, он так заорал, что прохожие стали бросать реплики типа: «Ну и папаша! Сам только от соски, а туда же…» Ваську они смущали и обижали: как это его, взрослого, самостоятельного, — и совсем не принимать всерьез?! Он дулся на прохожих и судорожно качал ногой коляску.

Мамаша оказалась совсем нерадивой: время шло, а она и не думала появляться. Васька стал проделывать перед лицом мальчишки разные манипуляции пальцами; неожиданно тот перестал вопить и заулыбался. Моментально, как это всегда бывает в юности, Васька уверовал в свой талант укрощения младенцев и исполнился гордости.

Мамаша явилась минут через сорок. Она шла, напевая, чуть подпрыгивая, и вся сияла от радости. В каждой руке она держала по большой цветной коробке.

— Купила мини-бар! — сказала она, садясь рядом с Васькой.

«Мини-бар, мини-бар… — соображал Васька. — Наверно, это какие-нибудь восточные сладости».

Но женщина открыла коробку и начала вынимать оттуда и рассматривать бутылочки.

«Зачем это ей? — удивлялся Васька. — Молодая, а выпивку покупает, да еще в очереди за ней стоит…» Но тут он вспомнил своего дядьку, Виталия Григорьевича: у того дома стояли под стеклом в шкафу разнообразные непочатые пачки сигарет, но ни одну из них он никогда не открывал, только показывал. А если кончалось курево (сам он курил исключительно «Беломор»), ходил занимать по соседям. Так же, может быть, и эта наставит бутылки — и давай показывать, а выпить никому не дает. Форсит!